Ах, Белла

Проезжал я на коне по имени Ксерокс по Пушкинской площади, и останавливает меня милиционер по имени Гена:

— Отчего это вы разъезжаете на лошади среди бела дня?

— А на чем, по-вашему, приличествует ехать к Белле Ахмадулиной?

— К этой женщине? Будьте любезны.

И я поскакал... Точнее, потрусил. Еще точнее — пошагал.

Через Тверскую, по бульварам. Александр Сергеевич смотрел на мою посадку недоуменно, но (учитывая цель и направление движения) снисходительно.

Она была прекрасна...

Добра и доброжелательна, как всегда. Точна и иронична к себе. Тепла в своих суждениях о друзьях и печальна немного. Она читала стихи (написанные невероятно русским языком) о любви. Все о любви. К Пушкину, к Галактиону Табидзе, к простому (как принято говорить не ею) человеку, не всегда трезвому (но всегда достойному), к земле, на которой мы стоим.

В очереди за жизнью, как и за хлебом, она никого не расталкивала и не улыбалась продавцам. Наоборот.

— Пожалуйста, будьте прежде меня.

Я подумал: вот нравственный идеал поэта, уберегшегося от современных соблазнов.

— У меня их не было, — отвечала она, приземляя мое восхищение. Но я был очарован и поэтому объективен.

Нет, все-таки идеал, подчиненный единственному диктату — «диктату небесному».

— Не ты ли говорила, что поэт — это человек, слышащий «звук указующий»?

— Да. И лишь записывающий его.

— Ты слышишь этот звук.

— Это награда за уединение и покой.